Цюрупинский мост, стела в парке Славы, Лебединое озеро, сегодняшняя библиотека им. Гончара, здания аэропорта и междугороднего автовокзала – все начинало строиться при первом секретаре Херсонского обкома компартии Иване Мозговом. При нем планировался троллейбус до Цюрупинска и в аэропорт, закладывался областной дворец пионеров (он так и не был потом достроен), расширялся завод Петровского, создан новый комбайн и “попутно” запустили в производство велотренажеры, развивалась оросительная система…

– Но самое главное строительство, которому тогда уделяли первоочередное внимание – жилье для переселенцев, – вспоминает тогдашний помощник первого секретаря обкома Василий Рылеев. – Херсонщина была самой малонаселенной. Земли много, а рабочих рук не хватало. Вот и приглашали сюда людей с других регионов. Им давали домик, землю под огород и приличные “подъемные”. За это надо было отработать на Херсонщине один год. Тогда же появилась примета: если приезжие вокруг хаты посадили яблони-черешни, значит, осядут . А если не посадили – через “обязательный” год уедут.

И до Мозгового тоже сдавали домики – примерно около тысячи в год. Но при нем строительство довели до 4 тысяч, а как-то сдали за год и 5 тысяч.

– Мотались в Киев, доказывали, что надо строить больше. Госплан удалось убедить: ведь дома-то остаются и желающих обрести на Херсонщине работу и жилье не убывает. Новые переселенцы на уже готовое место приедут. И молодым специалистам на селе работа будет. И не только жилье строили, а сразу весь комплекс: клуб, магазин, ясли-детсад, школу, медпункт, улицу асфальтировали…

Пять морей Херсонщины

Когда Мозгового назначили руководить Херсонщиной в 1972-м, была страшнейшая засуха.

– Сделали невозможное: удалось выжить, не пустить свиней и коров под нож, – вспоминает Василий Рылеев. – Возили из других областей солому. Комбикорма выменивали на стройматериалы. Косили камыш и делали из него кормовые гранулы… Осенью по хорошим предшественникам посеяли максимально озимых. И уже 73-й был рекордным по урожайности. Иван Алексеевич сказал тогда фразу, ставшую крылатой: “Херсонщина имеет 5 морей: Чёрное, Азовское, Каховское, Сиваш и пятое – хлебное”. А в своей книге потом напишет: “ Этот край и его богатство – земля – не терпят халтуры”.

Он не терпел разгильдяйства. Объезжая область, сразу замечал, где столб покосился, где дорога разбита, где забор дырявый. И пока шло совещание в “конечном пункте”, помощник уже звонил в те колхозы и передавал приказ – исправить. А на обратном пути проверяли.

Но был твердо убежден, что кадры менять часто нельзя, и тем, кто говорил:“уволить того надо, да и все”, отвечал всегда:

– Разогнать людей – ума не надо. Я бы сейчас из Ровно (до назначения в Херсон Иван Алексеевич работал там первым секретарем) половину перетянул, и горя бы не знал. А сумей сработаться и раскрыть потенциал тех людей, к которым ты пришел.

Боролся за каждого. И у нас практически уволен был только один человек. Да и то потому, что позвонили из Киева: “Иван Алексеевич, ваш либерализм до добра не доведет”… Тогда компартия очередной раз “чистила свои ряды” – под эгидой борьбы с превышением власти, национализмом и “излишествами”.

На дойку – в туфельках

Мозговой никогда не “зацикливался” на сиюминутных проблемах, пусть даже очень непростых. Начав работать в ту тяжелейшую зиму, когда была реальная угроза вообще потерять дойные стада, он ставит перед руководителями районов, казалось бы, несвоевременную задачу: “Когда приезжаю на ферму, я должен пройти в туфлях, а доярка – в туфельках”!

Настроил всех огородить фермы, сделать санпропускники и – поставить “мужика с ружьем”, охранника. “Переломать” психологически руководителей тоже было не просто: фермы раньше никто не огораживал. Конечно же, кто сколько хотел, столько и брал.

А еще любил “запросто” подъехать к ферме и поговорить по душам: как дела идут, как работается… Был уравновешенным, никогда не повышал голос, не позволял себе оскорбить или унизить. Но яростно реагировал (примечали, раз опустились уголки губ – значит, в гневе), если его обманывали. Докладывают, например: “Вот мы то-то сделали и – “пудрят мозги”. Он сразу же прерывает. А мы уже все села с ним объездили, посмотрели “изнутри”, – улыбается Василий Рылеев, –и мне: “Давай ту папку ”…

Хозяин, ты где?

Юмор у Ивана Мозгового был неиссякаемым. Василий Рылеев вспоминает, как в страду объезжали районы. Переночевали в Великой Лепетихе, утром поехали дальше, в Нижний Рогачик, где председателем был покойный уже Дмитрий Кириллович Ткаченко. Тот встречал их на границе районов.

– А там – “нейтральная полоса”: метров 200 – 250 бурьяном заросло, – рассказывает Василий Рылеев. – Остановились, вышли, и Ткаченко подъехал, тоже из машины вышел. Иван Мозговой наклоняется, раздвигает тот бурьян и мне тихонько говорит, – наклоняйся. Я ж тоже, раздвигаю заросли, и он мне кричит громко:

– Василь Петрович, ти тут Ткаченка не бачиш?

– Щось не бачу, Іване Олексійовичу, суцільний бур’ян!

– О, та от же він!...

Водители легли от смеха.

Жара в тот день была страшная. Ткаченко привез термос комбайнерский, алюминиевый, наливает из него холодненького узвара. Мозговой говорит, мол, сегодня ты искупил вину, а завтра чтоб этого бурьяна не было, буду ехать назад, проверю. Тот попытался поспорить, говорит, что это не его бурьян, а Щуцкого (первого секретаря Лепетихского райкома).

– Мне неважно, чей, я тебя увидел на этой территории...

Владимир Ходаковский, работавший тогда первым секретарем обкома комсомола, вспоминает, как Мозговой выступил у них на конференции.

Тогда на месте парка им. Ленинского комсомола тоже был бурьян и настоящая свалка. Деревья по одному торчали...

И вот на конференции попросили Ивана Алексеевича выступить. А тот и говорит: я должен поделиться одним огорчением. Я получил письмо, письмо обидное. Но я его прочитаю:

– Шановний Іване Олексійовичу! Ти на всіх виступах говориш, що комсомол підтримуєш. А за твоєю спиною – парк, який носить ім’я Ленінського Комсомолу. А що ж там робиться! І оце ти нездатний навести там порядок!...

Зал замер, каждый собственное дыхание слышал. Кто ж по тем временам мог ТАКОЕ написать! А он паузу, секунд пять, выдержал: “Я признаюся, хто це написав. Це я сам написав…”

Понятно, что потом собрались, поделили парк на участки, закрепили их за организациями. И парк стал парком – с лебединым озером и аллеями …

Сказал слово – держись

Иван Мозговой своего помощника Василия Рылеева частенько вызывал по утрам домой. Сам рано вставал, в пять – уже на ногах. До половины шестого зарядка, потом с семьей общался. А часов с 7 утра уже планировали с помощником работу на день. И вместе завтракали.

– В еде он был неприхотливым, – вспоминает Василий Рылеев.– Обычно ели или яичницу с салом, или бутерброды. Кофе очень редко пил, предпочитал некрепкий черный чай с лимоном (зеленого чая тогда в продаже вообще не было). И пешочком шли на работу по Ушакова, иногда на Суворова заглядывали. Он вообще любил пройтись по городу. А к половине девятого уже были на работе.

Как-то Иван Алексеевич рассказывал о своих студенческих годах. Учился в техникуме виноградарства и виноделия в Бердянске, там же снимал вместе с двумя хлопцами из родной Ново-Михайловки Донецкой области квартиру. Бедность была жуткая. Ходил на занятия с полотняной торбой и в залатанных брюках. Беспокоился: если опять протрутся, где найти шматок такого же синего цвета. Ботинки постоянно “просили каши”. Каждый вечер “проходил” по ним цыганской иголкой.

Выдавали им по 200 граммов хлеба в день. А с каникул привозили с собой по два килограмма пшена и сухарей. Все запасы перемеривали стаканом и делили на 90 дней, до следующего приезда домой. Выходило на троих – около стакана крупы в день. Да еще на базаре помогали поднести тяжелую поклажу в надежде, что рыбину дадут, – вот и вся еда.

А когда уже был в ЦК ВЛКСМ, поехал в составе делегации в Пекин на съезд союза молодежи Китая. И, за обедом, спросил по-дружески их руководителя Ху Яо Бана: “Что же вы кормите нас европейской кухней? Где же ваша, национальная?” Ну, и принесли – морских червей горкой на тарелке...

– Раз языком болтнул, надо есть! Налил рюмку, поднял тост за китайскую кухню, выпил и начал есть с аппетитом. Наблюдавшие – расхохотались и зааплодировали.

После съезда членов иностранных делегаций представляли китайскому лидеру. Иван Мозговой был в белом костюме и украинской вышиванке. Мао, здороваясь с ним, сказал: “Ук-ра-и-на”. А в конце церемонии произнес: “В каждом человеке есть червь, который старается вылезти и заменить нас собой. Если вовремя червя не давить, он может причинить много вреда. Я его уже придавить не могу”.

– У нас тоже был культ личности Сталина, но то, что я увидел там, нашему – и в подметки не годилось, – рассказывал Иван Алексеевич. – И я понял сказанное как объяснение культа личности в Китае.

Отец в политике

– Иван Мозговой был личностью исторической, особенно для нашего региона,– вспоминает Владимир Ходаковский.– И даже первая наша мимолетная встреча в коридоре запомнилась на всю жизнь – такая энергетика у него была.

А первый их серьезный разговор состоялся, когда Владимир Ходаковский уже неделю как был избран первым секретарем обкома комсомола (а Иван Алексеевич вернулся из отпуска).

– Сижу в кабинете, часов пять было, вдруг стук, кулаком. У меня на языке так и завертелось: “головой”! Открывается дверь – заходит Мозговой. Специально ж ведь провоцировал, – хорошо, что не успел ничего сказать. Смеется сам, и спрашивает: “Ну что, Владимир Федорович (называл только по имени-отчеству, потом уже, наедине Володей стал называть, а при всех – только так), уже почувствовал, что ты – первый секретарь”? Я говорю, вообще-то в кресло уже сел, но чтоб почувствовать – нет…

– Ну а как себя видишь, как первый секретарь? Какая главная задача, как руководителя, как первого лица?

Честно, черт его знает, как… Начал рассказывать: разделил деятельность по направлениям, на вопросы по идеологии, хозяйственным вопросам, организаторским... Минут двадцать говорил. Он – ни разу не перебил, выслушал все внимательно. Ни мимикой не показал, что недоволен, ничем. И вот, чувствую, что выдохся я, все. А он:

– Ну что, закончил?

– Да, закончил.

– Что я тебе, сынок, скажу. Все что ты говорил, правильно. Но главное – должен знать людей, которых берешь на работу, и с кем работаешь. И знать ситуацию по каждому району. Не сидеть в кабинете, а ездить и выискивать новое. Развивать это вместе с тем первым секретарем райкома. Довести до хорошего уровня. И собрать всех остальных райкомовцев, повезти и показать: вот ребята, делайте так или лучше. И – все. Твоя миссия сделана. Потом можешь поехать и посмотреть. Если у кого-то не получилось – помочь. А кто сделал хорошо – тех возвысить и наградить. У людей должна быть перспектива…

У него хватило терпения и выслушать, и проанализировать, и помочь. Это был очень серьезный урок. Часа три тогда беседовали без перерыва.

Он был уникален своей энциклопедичностью знаний, которые щедро раздаривал. И идти к нему за советом – хотелось.

Вместо лагерей – орден

В 1977 году на Херсонщине опять созрел небывалый урожай. Но – заходили дожди, а транспорта не хватало. Обком партии рекомендовал в первую очередь вывозить зерно с полей, а уж сдать государству – потом.

Один писатель из Москвы, отдыхавший в Голой Пристани, увидел горы зерна на токах и сразу же настрочил об этом в Москву. Оттуда телефонограмма: “Срочно прибыть!” Показали Мозговому письмо: “Правда?!” – “Правда”. И подробно рассказал о ситуации. Приказали явиться на следующий день на заседание Политбюро в Киев. Тогдашний первый секретарь компартии Украины Владимир Щербицкий подозвал его: “Мне рассказали твою тактику, но все-таки вози хлеб государству”. И обратился к секретарю по сельскому хозяйству Николаю Борисенко: “Как ты думаешь, что было бы с Мозговым в 1937-м?” Тот молча показал на пальцах “небо в клеточку”. Но тогда валовой сбор зерна на Херсонщине составил 3 миллиона 100 тысяч тонн, сдали государству 1 миллион 545 тысяч. С тех пор никто не смог повторить этот подвиг. А Ивану Мозговому вручили орден. В тот год ему как раз исполнилось пятьдесят лет.

«Неформальный» Мозговой

Кто хоть раз слышал Мозгового удивлялся, насколько яркой и грамотной была его речь – он никогда не читал по бумажке, великолепно владел словом. За душу легко брал любую аудиторию. И поражались, что “донецкий парень” так владеет украинским. Его жена, Мария Михайловна, была полтавчанкой, и у нее был великолепнейший украинский. Она же собирала всех жен секретарей, членов бюро. Каждым интересовалась, как в семье, как дети. И он всегда был “с иголочки” – отутюженный. В отпуск любил уходить в ноябре. Заканчивался сельскохозяйственный год, праздновали день работников сельского хозяйства. И уезжал в Кисловодск, по путевке. И все 24 дня они с Марией Михайловной проводили там вдвоем. И когда спустя годы она умерла, он быстро ушел следом…

А выходных у него практически не было. Суббота с воскресеньем отличались от будней только тем, что обкомовская столовая была закрыта. Работали до 9 вечера. Потом шли в комнату отдыха. Там помещался шкаф для его одежды, столик с самоваром и четыре стула, рабочий столик и телевизор. До полдесятого смотрели программу “Время”. Бывало, вдвоем с помощником, а чаще подходили все, кто был в аппарате в то время – на чай и посмотреть новости. Потом смотрели самую свежую почту. И в 10, половине одиннадцатого ехали домой.

– Ему охота нравилась. Выезжал с Гурей Семеновичем, старым голопристанским приятелем по молодым годам. Несколько уток всегда привозили, а потом делил: це мамі, а це – тобі..., – вспоминает Василий Рылеев. – Но охотник был не такой заядлый, как рыбак. Сети не признавал. Любил ловить щуку на блесну, леща на удочку. И с какой страстью! Но удавалось на рыбалку выехать иногда в конце лета, в августе-сентябре пару раз. Один раз щуку вытащил – такую зеленую, крупную, как бревно. Та схватила меня за штаны, как собачонка, и – прокусила!. Еле ее утихомирили, а смеху было!

А еще он великолепно играл на гармони. Как-то был свидетелем настоящей дуэли во дворе их особнячка, вечером. Это на селе так определялся раньше лучший гармонист: кто кого переиграет, да и как еще переиграет.

Покойный Александр Тихонович Мельников тоже был гармонистом. И вот они устроили соревнование. Народные плясовые играли: один заканчивает, второй вместе какую-то часть обязательно проиграть должен, и сразу переходит на другую мелодию. И так – с полчаса, а то и больше, пока не пришел Василий Метляев и не прервал их – что-то там надо было сделать…

Очень редко случалось отдыхать в компании, где не надо “делать лицо”. За все время, что вместе работали, только один раз такое помню – встречу выпускников, – рассказывает Василий Рылеев. – Было 25 лет выпуска их курса Херсонского сельхозинститута. Кто-то предложил отдохнуть на их же, аграрников, водной станции в Затоне. Там накрыли столы, выставили, кто что привез. Шашлык, кулеш, шутки–прибаутки, песни и танцы под баян... И я скажу, что Иван Алексеевич “студенческий” не сильно отличался от официального – он был душой любой кампании.

И всегда был – настоящим.

Проработал на Херсонщине Иван Мозговой до 1980 года, потом его перевели в Киев.

Но Херсонщина его так и не забыла. Да и он до последних своих дней помнил всех людей, с кем ему пришлось здесь работать.