(Продолжим тему)

Это же надо так! По пути к «Чреву Одессы» в вагоне трамвая восемнадцатого маршрута в кои-то веки увидел пассажиров, читающих книги. И новенькие, и с пожелтевшими страницами, впитавшими в себя духовный сок классики. Насчитал их аж шестеро! Может, где-то в глубинах диалектики начались подвижки к тому, что книга вновь станет нашим другом и лучшим подарком по случаю любых торжеств? Дай-то Бог! А пока возле книжной «привозовской» палатки покупателей – кот наплакал. Их разноцветные потоки, вливающиеся с разных направлений в гудящую массу обеспокоенного люда, растекаются по рядам, где выставлены на показ свежезеленый лук-порей, петрушка, салат, укроп, шпинат, щавель, заманчивый молодой картофель, пупырчатые огурчики и красные помидорчики, пунцовая редиска и нежные кабачки, бело-бежевые яйца и пахнущие дымком сухофрукты… Всего добра не перечислить. Как и ассортимента колбасно-сосисочных изделий, всяческих приправ и сырно-молочной продукции. Не говоря уже о промтоварах, которыми набиты контейнеры, бутики, палатки. И о невесть где добывающихся раритетных экспонатах, выложенных на развалах, которые определяются общим устоявшимся ярлыком: старые вещи…

Мой наметанный на сравнениях глаз отмечает новинки на ценниках. Невольно соглашаюсь с дородной, как мне показалось, никогда и никуда не спешащей, упитанной женщиной, которая со вздохом изрекла: «Цены заоблачные! Охренеть можно».

Действительно, все, буквально все подорожало. Даже обрезанные от гнили грейпфруты, которые еще до первого мая продавали по две гривни за килограмм, предлагают взять за пять. А что уж говорить об апельсинах, бананах, да и тех же яблоках? Глотай слюни, паря, – не докупишься. Именно через ценовой скачок я ощутил и пагубность последствий одесских трагических событий, и более проявляющуюся развязанность и даже озлобленность торговцев и покупателей, хмурость на лицах.

И лишний раз утверждался во мнении, что нынешнее время в какой-то мере можно назвать смутным. А смутные времена, как известно, всегда приводили к рождению и укреплению криминального сознания, сменяли надежды на хорошие перспективы отчаянием и страхом перед неопределенностью.

У длинного прилавка, заставленного островерхими пирамидами из даров несушек, слышу:

– Да ваши яйца прямо-таки золотые! Это ж надо – почти два гривень штука. Курица Ряба закукарекала, шо ли?

В ответ на том же регистре звучит:

– Ищи серебряные по­дешевле!

Потому я не комментировал круто изменившуюся ценовую политику, особенно в мясном павильоне, где топоры остры и ножи наточены, а нервы мясоторговцев натянуты как тетива по причине отсутствия желаемого наплыва любителей наваристых бульонов, отбивных, антрекотов, котлет, шашлычков и даже фрикаделек из второсортного фарша.

Меня подначивало поведать и торговцам, и покупцам о том, что так всегда было в смутные времена: цены пускались в пляс, отбивали гопака, лабали цыганочку или отмачивали краковяк, оттеснив на покой плавный вальс и размеренное танго. И мне казалось, что даже губастые серебристые карпы, пятнистые щуки, упитанные караси, которым я не мог не выразить сочувствие по поводу того, что они стали кастрюле-сковородными жертвами в пору запретного лова, подергивались и подпрыгивали от возмущения накручиванием цен.

А что тут возмущаться? У каждого времени свои мерки. К примеру, в октябре 1916 года газета «Одесские новости» писала: «На одесских базарах мясо теперь продается по 50 – 60 коп. фунт. Мясопустный закон (от 16 июля т.г.) оказался не в силах значительно сократить потребление мяса. Если до введения закона в Одессе для базарного дня резали 200 голов, то теперь в мясной день режется 350 голов. В понедельник, например, одесское население закупает усиленно на вторник и среду».

Нынче хоть мясопустного закона и нет, такие усиленные закупки мяса многим не по карману. Да и рыбкой особо не побалуешься. Будто о нашем сегодня писали «Одесские новости» почти сто лет назад:

«В последнее время наблюдалось на базарах, что перекупщики на рассвете скупают значительные партии скумбрии… причем по дешевым ценам вся свежая рыба, а порченая оставалась для покупателя, который «все съест».

Конечно же, как и предыдущие вояжи в «Чрево Одессы», я вел тщатель­ный поиск новинок. Светло­рыжеволосая торговка рачками, усевшаяся чуть ли не на трамвайную колею, внесла коррективы в объявление, прикрепленное к столику клешней рака. Раньше оно гласило: «Справки по городу нет. Проехали!», а теперь слово «проехали» заменено на «Достали!». Под ним написано: «Под покупку кое-что скажу.» Менялы валюты сидят не на старых расшатанных, а на где-то раздобытых плетеных стульях. Квас почти сравнялся в цене с пивом на разлив. Открылась еще одна кухмистерская. А в наливайках расширился ассортимент. На пятилитровом бутыле с мутноватой жидкостью наклейка: «Водка 100 грн» На другом, с коричневым пойлом – «Коняк – 100 грывень». Хотелось сказать: «Мужики, не гонитесь за дешевизной, не травите животы». И по­думалось о том, что кто-то же должен пресекать эту халтуру. Так как это делали чины полиции в январе 1916 года. Они в разных частях города обнаружили тайную продажу крепких напитков, главным образом вина сомнительного качества, разведенного водой и иногда сдобренного неопределенными настойками для крепости. Стоимость – до 2-х рублей за бутылку. В ту же пору в городе в большом количестве производилась продажа лака, специально приспособленного для питья. Торговля таким лаком оказалась настолько выгодной, что его стали продавать в бакалейных, табачных и других лавках, а также в будках по продаже прохладительных напитков. Что за гадость сегодня предлагают поклонникам зеленого змия на «Привозе» и в его окрестностях, я, конечно же, определить не смог. Нужна спецлаборатория. А вот в прочности одесских традиций делать навар на чепухе убедился.

Значительно расширил­ся узбекский квартал. Соз­дается впечатление, что на «Привоз» съехались лучшие молодые сбытчики урюка, изюма, кишмиша, чернослива, орехов и других по-своему специфических яств из Ташкента и Самарканда, Намангана и Бухары… А вот кислокапустный, соленоогуречный, моченояблочный сектор полуопустел. Но зато стал чище и проходимее. Словом, республика «Привоз», о которой извещало сотворенное остряками знамя с символично обезглавленными куриными тушками, не деградировала, а, вопреки закону отрицания отрицания и возможной оптимизации, затронувшей все сферы нашего бытия, обновляется с учетом торгово-

закупочных дней наших насущных. А они, эти требования, рождают соответствующую реакцию тех ин­ди­видуумов, которые мечутся по «Чреву Одессы» в поисках удачи. Ведь у каждого, независимо от метеорологической и политической погоды, есть свои локальные и насущные проблемы.

Невысокий, небритый, в люстриновом, не по размеру, пиджачке и в туфлях мандаринового цвета мужчина спрашивает меня:

– Позвольте, интересно знать, шо это у вас за депутатство?

Его внимание привлек значок члена НСЖУ на лацкане моего пиджака, действительно смахивающего на депутатский. Объясняю любопытному, что к чему и почем. Он, скривив тонкие губы, процедил:

– Я этих депутатов-кандидатов не перевариваю. Все в речах на моих плечах, мать их…

А далее такая матерная очередь прострочила мои уши, что я невольно вспомнил пушкинские слова о том, что как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство перед всеми европейскими. А иначе чем объяснить тот факт, что на том же «Привозе» по-русски, да еще со смаком, матерятся и украинцы, и болгары, и молдаване, и евреи, и узбеки с казахами, корейцами да туркменами, и грузины, армяне, азербайджанцы, турки, китайцы, вьетнамцы и даже негры. Слушая их, приходишь к выводу: не исключено, что представители всех 133 национальностей, проживающих на Одесщине, неосознанно подтверждают в этом плане превосходство великого и могучего языка над их родным. Ведь, согласитесь, как-то по-своему экзотически звучит из уст негра:

– Не трогай, иды на (далее последовало самое краткое ругательство из всех ругательств).

В общем, как писал закомпьютеризованный школьник в сочинении: «Больше всех я люблю лето. А особенно гребной дождь!»

В сплошном гуле, прерываемом криками, стуками-грюками, охами, ахами, музыкой и голосом базарной дикторши с хрипотцой, я могу расслышать только тех, с кем оказываюсь рядышком.

Мужчина из когорты каланчовых, то и дело поднимающий выцветшую шляпу над лысой головой, ворчит на женщину, что-то перекладывающую из корзины в сумку из мешковины:

– Ну, ты и копотня, Милка-вилка!

– Не крякай. Это тебе не финтифлюшки!

– Все! Я тут больше не имею делать.

– Резкие у тебя повороты, с ума сойти. Тащи бери сумку.

– Ты всегда мне в контрах, идрить твою налево.

Рядышком останавливаются две подружки. Им уже за тридцать. У одной серые глаза с бесенятами, у другой – черные, затуманенные какой-то тягучей тоской. Веселая говорит:

– Он меня просит, шоб я называла его заинькой. Но я ж не крольчиха.

Тоскливая резюмирует:

– Так он же стебнутый. Мне то же самое судачил.

– Та ты шо, йоханый его мамай, правда? Сделаю ему контрудар. И подумаю.

– Подумай-подумай, да только своим мозгом, если он у тебя еще имеет быть. А вообще, я отойду, а ты, Ир, проследи, он должен быть.

– Иди, любонька, прослежу, если я буду.

В этот момент от наливайки донеслось:

Шинок є і чарочка,

Налий ще шинкарочка.

Та тільки повнесеньку,

Ти ж моя гарнесенька.

Когда наталкиваешься на самовольно-безнаказанный ценовой беспредел (и не только на «Привозе»), кажется, жизнь потемнела. А когда прислушаешься к людям, то видишь просвет, ведущий к надежде на лучшее. Они не зацикливаются только на плохом, а стараются как-то решать навалившиеся на них проблемы, веря в свои собственные силы.

Бойкая, опрятно одетая женщина, прижимая к уху «мобилку», кричит на весь «Привоз»:

– Зина, бери карандаш и записуй! Так, шоб не утерять по твоей работе все, шо я узнала! – после паузы продолжает. – А Тамарке скажи, пусть глядит за дочкой. Да-да, за Галкой. Я не знаю, шо тут из нее выйдет, но пить, курить и материться уже научилась.

Вообще тема заботы о детях, их будущем и на «Привозе» не из последних. Вот еще один из диалогов двух молодых мам:

– Вы куда свою Любашу определяете?

– Намечаем в юристы. К тестам готовимся.

– А вы Петрика кем делаете? Он смышленок.

– Метерологом. Шоб спокойными быть. Они ж, эти синоптики, ни за шо тебе не отвечают. У них всегда на языке: предполагается, возможно, намечается, допускается, надвигается, предвидится, ожидается, допустимо, не исключено. И ничего тебе конкретного.

– Ты, сонце, права. Как у того Швейка – никогда еще так не было, чтобы ничего не было, все равно шото, та будет. Это любит повторять мой арожбо.

– Шо еще за арожбо? Чорный з Ахрики чи Гинеи?

– Та Жорик мой, я обзываю его так, шоб не обижался. Это ж обжора, только наоборот. Жрет он по-хрячему, а потом всякие шлаки-флаки. Только торбы с провизией и таскаю.

Возле лакокрасочного лотка полная дама в обтягивающих ее щедрые телеса лосинах и спортивной (аля-адидас) куртке, басистым голосом спрашивает:

– У вас есть кисточка, шоб самая маленькая. Ну, самая-самая.

Продавец, возвеселив взгляд плутоватых глаз, чуть не расшаркиваясь, приятным голосом глаголит:

– Дама-с, для вас у нас имеется не лишь самая малая-с, а и самая большая. Вы шо, хотите макияж, шоб покорить весь пляж?

– Давай, показывай.

– Шо показывать?

– Ты как тот кардиограмщик. Час ждала, была первой. А он появился и кричит: женщины, которые быстро раздеваются, заходят первыми. У меня такой макияж, как и скорое раздевание. Решетки на окнах буду макияжить.

– Тогда-с, мадам-с, скажите мне такой вопрос: а шо у вам, мужчины нет?

– Не задевай больное место, шкет! – гаркнула дама и ушла твердым шагом прочь.

– Та шо вы говорите, мадам? А выглядите совсем на порядочную-с, таки да, – крикнул вслед продавец.

Щетку у языкатого продавца купил я. Большую. Для покраски дверей. И направился через уплотняющуюся «привозную» толчею привычным маршрутом к жэдэвокзалу в предчувствии получасового ожидания троллейбуса десятого маршрута, унося вместе с купленой снедью новое пополнение синонимов и объявлений, которые находили меня сами: «Имеем горячие путевки», «Точный хрустящий вес», «Зовем работу. Анкеты спрашивать на кассе», «У кого трубы горят! Звони…», «Посади друга на НЛО», «Биотуалет Всем платно», «Детцкий комисионный и ни только…», «У нас нулевая фанциза». «Спешим. Скорочтение».

По пути к дому родному осваивал билбордовое предвыборное чтиво, авторы которого к чему-то призывали, что-то обещали, чему-то учили… И подумал о том, что если бы они попали на глаза сыну турецкоподданного, потомка янычаров Остапа-Сулеймана-Берта-Марии Бендера, то он бы наверняка изрек: «Не учите нас жить, лучше поддержите материально». И, может быть, напомнил бы о том, что сын лейтенанта Шмидта, Евгений, передал через газету «Одесские новости» следующий привет одесситам: «Приветствую свободных граждан свободной Одессы. Да не будет среди нас ни буржуев, ни пролетариев, но одни великие сыны могучей великой страны». Среди подлинных жемчужин которой имеет честь быть и так необходимый нам ныне «Привоз».