Как все-таки это приятственно – неторопливо брести по засыпанным медно-золотистыми листьями тропинкам парка в стылой осенней рани, посидеть в одиночестве на скамейке… Кажется, будто на какое-то время тебя пленила сказка, и реальность отошла в незыблемое царство непорушного покоя… Но меня зовет «Привоз». Взгляд привлекает красочная вывеска: «Свежее мясо. КАБАНЧИК». В «Кабанчике» цены засвинные – того и гляди — сам захрюкаешь. Потому не стал заходить и в магазинчик, где на узкой стеклянной двери красовалось наставление: «Самое вкусная риба это капчоный колбаса. Хочеш фигуру «АК» — ешь по утрам колбаску».

На подходе к «Привозу» стоит еще не растревоженная сплошной шумихой тишина. Такая, что в ней прослушивается даже то, как упорно карабкаются вверх по шкале прейскурантов цены.

Первыми новоопределенные ценники на обрывках картона выставляют те, для кого «Привоз» стал ОМОЖПом (основное место обитания в жизненном пространстве). Они – ориентир для тех, кто прибывает в «Чрево Одессы» на электричках, в маршрутках, на личном транспорте из приодесских сел и поселков со своим товаром.

Дородная, с бородавчатым лицом крестьянка выставила в голубом пластмассовом ведре светлокоричневые, еще хранящие теплоту куриных перьев, яйца.

- И почем твои мелкие? – спрашивает подчеркнуто благообразная одесситка в серой шляпе с выцветшей буро-желтой бумажной розой на коричневой ленте.

- Тридцать пять, — отвечает бородавчатая.

- Все?

- Десяток.

- Они шо у тебя — мышка бежала, хвостиком вильнула?..

- Дама, не рви нервы и мне, и себе, не устраивай тут одесский секс с недовесом.

Благообразная, поняв с кем имеет дело, поправила шляпу и ретировалась, а крестьянка, вытащив из безразмерных вельветовых джинсов мобильник, заигравший марш Славянку, сразу же отчитала звонившего: «А мать вашу за ногу! Расслабились полностью, а я на городе замахалась, шоб ваш кошелек не худел. Ага, как у бабушки… Кошмар! Ага, угу, ну да-да. Афигеть! Та хай у нього яйца протухнуть!».

Что ни говори, а прав был тот, кто сказал, что с селянки не будет панянки. После такого мобдиалога у меня отпала охота поторговаться с яйцехозяйкой, и я подался до «фрукты», которую выкладывали на прилавки, лотки, на асфальт, в ящиках и на досчатые поддоны в основном лица молдавской, азербайджанской, грузинской, армянской, узбекской и даже негритянской национальности. От изобилия красок глаза разбегаются, а от цен – расширяются зрачки.

Возле золотой горки лимонов обмениваются мнениями два кореша в одинаково замызганных джинсовых костюмах и растоптанных вдрызг кроссовках китайского происхождения. Роста примерно равного. Один глазастый, а другой с обезъяноподобными ушами. Глазастый, надавливая на лимон заскорузлым пальцем, спрашивает:

- Ну, шо берем?

Ушастый, почмокав мясистыми губами, отвечает:

- Ой, оставь ты, оно нам надо? И без лимонухи хильнем запалочку, не коняк же. Полный хренздец с тобой.

Они неспешно подошли не то к контейнеру, не то к будке без окон, такому себе своеобразному МАФу, нестандартному плевку архитектуры. У дверного проема топчутся несколько мужиков. Когда из будки выскользнули трое, столько же подались в нее. Так и я дождался очереди, чтобы насладиться всеми прелестями сервиса МАФа-наливайки. При тусклом свете читаю на ватмане: «Жизнь прекрасней с каждой каплей». Ну, и заказал сто граммов мутноватого спиртного без наименования, понюхал и чуть не задохнулся. Джинсики, уже пережевывая крохотные кусочки черняшки с селедочкой, снятые с выщербленной тарелки с голубым ободком, засмеялись в один голос, увидев мою гримасу. Я протянул им пластмассовый стакан:

- Хотите, разлейте.

С удовольствием за ваше здравие, — сказал ушастый, взяв стакан дрожащей рукой, а я рванул на свежий воздух.

Вслед раздалось:

- Досвидулечки!

«Да, брат, сдаешь рубежи – ни побежать, ни поднять, ни выпить… А ведь было!»

Да, что было, то сплыло, а теперь надо учитывать реалии без оглядки на прошлое, войдя в истинное положение дел.

Когда у развала помидор, перца, баклажанов, кабачков затеялась драка, послышались возмущения. А я отреагировал спокойно: где торговец – там и вражда. С давних давен. К примеру, еще в январе 1905 года «Одесские новости» информировали читающую публику: «Земледелец Я. Гросман вчера днем повздорил со своим приказчиком Ш. Гинсбергом, которому отвесил пощечину. Приказчик, выждав на улице появление Гросмана, напал на него и до того сильно избил, что его, всего окровавленного и с рассеченным носом и раной в голове, доставили в городскую больницу, где констатировали так же и перелом двух ребер».

А тут быстро сбежались двое головотяпов, руками намахались и разбежались. Даже запыхавшиеся телевизионщики не успели отснять апогей конфликта.

Так что не только в наше время в Одессе дерутся, падают балконы, рушатся стены, обвешивают на «Привозе» и в магазинах, страдает экология… Корни древа всех этих безобразий подпитываются опять-таки нашим прошлым, к сожалению, не всегда поддающимся врачеванию настоящим. Вот на что сетовало в своем отчете Пересыпское санитарное попечительство, опубликованном в «Известиях Одесской городской думы», еще в начале прошлого века:

«Загрязнение всей береговой полосы Пересыпи многочисленными свалками, спуск грязных вод с прилегающих к морю дворов, фабрик и заводов, спуск обильных вод, содержащих кровь, разжиженный навоз и мясные частицы со скотобоен, купание в море лошадей и другого скота – все это делает купание для жителей Пересыпи крайне неприятным и вместо намеченной цели достигается, пожалуй, противоположная – загрязнение тела нечистыми водами».

Если к этому добавить химикаты, ГСМ, попадающие в «самое синее в мире Черное море мое», то получается картина маслом, писанная с сегодняшнего дня. Но все это, по сравнению с эмоциями, которые рождаются после выслушивания и всматривания во взаимоотношения торгующей и покупающей братии, не стоит и ломаного гроша. Чувствуешь себя так, будто попал в театр под открытым небом без всяких там тебе сценариев, режиссеров, ведущих и подыгрывающих артистов, без каких-либо ограничительных рамок. В нем все – актеры. И я с неприкрытым любопытством вслушиваюсь в их реплики, ибо их можно услышать только на «Привозе».

- Че так спешишь? Хочешь застать жену с любовником?

- Не-е. Узнать с кем твоя!

* * *

Девушка, вся в татуировках — от бровей до пупка, резко останавливается и сердито бросает шагающему за нею нога в ногу низкорослому, то и дело шмыгающему шнобелем, грузину:

- Шо ты меня путаешь, откисни!

- А ти чито кобила?

- Гони ты в баню.

- Что такой баня?

- Умоочищающее заведение.

* * *

На входе в брынзо-сыро-масло-колбасный павильон меня чуть не сбивает с ног давняя знакомая почтальонша Зинаида Павловна. Она обрадовалась встрече, молвила нараспев:

- Виктор Иванович, вы так пишите за «Привоз», как будто сами шото тут всегда продаете.

Я ответил словами неугомонного Ляписа: «Не обязательно всюду быть. Пушкин писал турецкие стихи и никогда не был в Турции». А сам подался туда, откуда сквозняк доносил запахи копченостей. Задержался у выложенной под пирамидку кровянки. Шкапистая дама с выражением на худом лице: «хочу кушать», требует от упитанного до «не жрать» колбасника:

- Режь точнее.

Я, в тон, подсказываю:

- Пусть лучше весит точнее.

Испепеляющий взгляд длинношеей покупщицы заставил меня вытянуть голову в плечи. Она, не дожевав, проглотила пробную порцию кровянки и скомандовала:

- Так, быстро построился и шагом руш. Подальше! Без тебя разберемся!

И я рушил с места в аллюр, мысленно ругая себя за то, что вновь нарушил свое себе обещание: не встревать в диалоги субъектов рыночных отношений – купи-продай. Теперь уже только записывал услышанное.

* * *

- Серый, одолжи до завтра столешник.

- Чего? Зеленых, евро, гривней?

- Та шо получится.

- Братан, так я ж тут никого не знаю.

* * *

- Как самочувствие?

- Средне-удовлетворительное.

- А это как?

- Да так, качество — китайское, цены – украинские.

Остановился возле сигарет, с надписью на коробках: «курение – смерть». Моложавый мужчина, еще не расставшийся с летним светлых тонов прикидом, берет три пачки «дымящейся смерти» и протягивает пятидесятигривневую купюру такой же моложавой, веселоглазой сигаретчице с откровенно заманивающим декольте. Она, улыбаясь, потерла купюрой по загорелой упругой груди и, сказав: «чин-чин на почин», поплевала на нее. Мужчина вдруг встрепенулся и потребовал.

- Верни деньгу!

- Шо, бэз сдачи есть?

- Возьми другую, а мне нужна эта, с отпечатком твоей красивой груди.

- А шоб ты здох и был везучим, — ответила молодуха и. еще раз приложив пятидесятигривневую к груди, протянула ее моложавому табакоромантику. Я же, произнеся негромко: «Клац – и ты в кино», настрополил свои вездеходы в сторону жэдэвокзала. Пожелав всем, кто спешил в «Чрево Одессы» и кто уже покидал его с удачными покупками или с расстроенными чувствами от того, что не удалось удовлетворить свои базарные запросы, того, что некогда прозвучало из утесовских уст: «Будьте здоровы, живите багато, насколько поможет Вам ваша зарплата».